Магический реализм: версия Зураба Церетели.

Об искусстве Зураба Церетели написано довольно много, в основном о разносторонности, полифонии его таланта и чаще всего в приложении к монументальным произведениям, скульптуре, живописи. Между тем, одной из самых ценных и значимых страниц его творчества, которая поистине служит фундаментом всему остальному, не уделено достаточного внимания. Это его графика. Великий Марк Шагал восклицал когда-то, что «живопись для Зураба - начало всех начал». Очень хочется вступить в виртуальный диалог с мэтром и отметить, что графика, рисунок имеет право в полной мере именоваться «началом всего» в творческом пространстве художника Церетели.


Многообразие рисунков вторит линиям жизни художника. То четкие и прямые, то изгибающиеся, как волны, как серпантин, – в итоге они неминуемо образуют формы, составляют предметы, сюжеты малых картин мира, фиксируют сиюминутность происходящего, энергетику которого художник выплескивает на белый лист. И если для занятий живописью, скульптурой, эмалями или мозаикой необходимо вырваться из сложного рабочего графика, то возможность набросать несколько линий и штрихов у художника есть всегда. Церетели рисует практически круглые сутки, на встречах и совещаниях, в поездах и самолетах. «Возможность рисовать» и «потребность рисовать» – фразы, которые так же важны для него, как воздух. Хотя сам он – не большой любитель говорить об этом. Он любит рисовать. 


Часто смущает своих собеседников, когда начинает рисовать во время беседы. Первую минуту кажется, что он совсем не слушает и полностью увлечен процессом. Потом с удивлением обнаруживается, что мастер улавливает не просто суть разговора, а каждое слово, реагирует так же живо, как если бы смотрел собеседнику в глаза. Возникает следующий вопрос: как он может сосредоточиться на рисунке, если его все время отвлекают? Однако чуть позже приходит понимание, что для этого требуется лишь две вещи – ручка или карандаш да лист бумаги, хотя, бывает, может сгодиться и простая бумажная салфетка. В роли «чистого листа» подчас выступает и педантично составленный секретарями график работы, и план очередного совещания, и маленький листочек из блокнота. Но подлинная свобода творчества и бесконечность вариаций – это его собственные альбомы с мягкой бумагой с шероховатой поверхностью. В них полнее всего раскрывается поэтика нескончаемого визуального романа мастера.


Единство процесса, его непрерывность имеет особое значение и объединяет все созданное в масштабную концепцию, в идею всей жизни, каждая частичка которой – будь то рисунок, холст или скульптура – является еще одной важной составляющей большого целого. На обращение с просьбой дать оценку своим произведениям, назвать «любимые», «удачные» и так далее, Церетели всегда отвечает: «Я ищу». Поисковый, разомкнутый в пространстве и времени характер творческой линии, у которой начало и конец находятся в постоянной игре, особенно созвучен неутомимому поиску художника, его желанию идти вперед. Начало есть конец, конец есть начало – в этом особая магия линии и особая сверхзадача искусства. Черточка становится линией, та, в свою очередь, превращается в контур, который составляет основу образа. «Рисунок по отношению к видимому миру гораздо свободнее (чем живопись), – отмечал знаменитый немецкий художник Макс Клингер на заре ХХ века. – Он оставляет фантазии широкий простор красочно восполнить изображенное; формы, относящиеся непосредственно к сущности изображения, и даже самую форму рисовальщик имеет право трактовать с произвольной свободой; он может изолировать изображение так, чтобы фантазия создала вокруг него пространство».


Выстраивать образы, играя стилями, погружаясь в лабиринты мифологии и возвращаясь, накладывать фантазии на реальные сцены жизни – вот что характерно для искусства Церетели. При этом, как главная цель творчества, как сверхзадача, в его произведениях остается незыблемым присутствие некого гена позитива, обаянию сердечных, открытых героев невозможно не поддаться.


Мощь влияния европейского искусства не обошла вниманием ни одного художника современности, что выразительно проявлялось на разных этапах и творчества Церетели. Можно вспомнить романтическую легкость Анри Матисса, его бесконечные цветные линии, или величие формы, плоть природы в произведениях Поля Сезанна, или мифические вариации Анри Руссо и искусство примитива. Сам Церетели достаточно откровенно признался в своих пристрастиях, создав скульптурные композиции, посвященные великим мэтрам ХХ столетия, – это групповой скульптурный портрет, который составили образы Модильяни, Шагала, Матисса, Пикассо. Многие живописные и графические работы Церетели созданы как посвящения великим «учителям» художников ХХ века. Среди них есть и композиция в память о прославленных мастерах искусства примитива – «Руссо и Пиросмани». При этом, говоря о Нико Пиросмани, можно повествовать не только об уникальных художественных пересечениях или взаимовлияниях, но и о конкретной линии жизни в искусстве, которую Пиросмани протянул будущим поколениям художников. Среди них и Зураб Церетели, который также испытал вдохновение искусством Пиросмани.


Еще до встречи с мэтрами в лице Пикассо и Шагала в жизни Зураба Церетели было общение с художественной элитой Грузии, к которой принадлежал и его дядя – живописец Георгий Нижарадзе. Именно благодаря ему совсем юному Зурабу открывается особый мир не только визуальных образов, но и эстетических концепций. Вместе с дядей он посещал выставки и мастерские, присутствовал при беседах, спорах об искусстве в кругу художников. Так, один из девизов художника Давида Какабадзе: «Я знаю, что делаю!» стал и жизненным кредо Церетели. И хотя выдающийся мастер ушел из жизни тогда, когда юноша только поступил в Тбилисскую академию художеств, очень многое в него заложила сама атмосфера, в которой прошло детство и юношество. Это время определило не только старт, но и основные повороты творческого пути. Несмотря на то, что Церетели нельзя назвать последователем Какабадзе, тем не менее, его искусству невероятно близки принципы, которые еще в молодости (в 1915 году) Какабадзе сформулировал для себя в шести позициях: «1. Упорная, долгая работа. 2. Изучение народа, его обычаев и жизни. 3. Ознакомление с памятниками искусства, чтобы осознать, в чем прежде выражался “художественный язык”. 4. Как можно больше знать – ознакомиться с различными принципами искусства (созданными разными народами). 5. Художник должен помнить, что искусство – это наука. 6. Лучшим учителем для постижения грузинского “художественного языка” является природа, в которой развивается и живет грузинский народ».


Близки искусству Церетели и многие творческие убеждения Какабадзе, к примеру, отрицательное отношение к конкретике повествования: «Пластическая форма существует вне всякого повествовательного содержания. Произведение, построенное с соблюдением всех законов пластических элементов, представляет собой самостоятельный пластический предмет… Ценность художественного произведения никогда не исчерпывается его тематическим содержанием. Выразительность пластических элементов и формальное достоинство определяют ценность произведения» . У Церетели, скорее, эмоционально пережитая пластика создает в итоге сюжет, а не сюжетная линия диктует рождение образов. С последним штрихом или мазком начинается следующий этап жизни рисунка или полотна, тогда у него появляется название, раскрывается тема; литературность же никогда не довлеет над пластической выразительностью.


Говоря об учителях Церетели, заложивших фундамент его творчества, невозможно не сказать и о блистательном рисовальщике, одном из наиболее талантливых мастеров своего времени Василии Шухаеве. Чудом уцелевший в водовороте событий 1917 года, по возвращении из эмиграции он был лишен права приближаться к столице, сослан на Кавказ без разрешения проживать в крупных городах. Судьба подарила неожиданный шанс – по просьбе грузинской творческой интеллигенции «вольнодумцу» было дозволено жить в Тбилиси и даже преподавать в Тбилисской академии художеств. Так Зураб Церетели и другие воспитанники Академии обрели наставника. В преподавание Шухаев вкладывал душу и искал отклик в сердцах учеников. Тенгизу Мерзашвили и Зурабу Церетели повезло особенно – им мастер посвящал свое свободное время. Его главное кредо – сплав, казалось бы, противоположного, свобода в обращении с натурой и одновременно четкое ей следование. Стоя спиной к модели, ученики оглядывались и старались писать по памяти. Быстрая реакция, четкость образной памяти, умение в мгновение «схватить» общее визуальное впечатление – этого добивался от учеников Шухаев. Церетели не раз признавался, что за эти уроки он перед учителем в неоплатном долгу. Да и образ самого учителя не мог не восхищать молодежь сердечностью, простотой в общении и интеллигентностью, свойственной, скорее, веку ХIХ-му. Даже то, как выглядел мэтр, никогда не позволявший себе появиться перед студентами в неопрятном виде во время работы, и в этом служил образцом для подражания. В разговоре о школе, о преподавании рисунка необходимо вспомнить и о другом учителе – грузинском художнике Серго Кобуладзе, не менее блистательном рисовальщике, чем Шухаев, авторе иллюстраций к легендарной поэме Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре». Его искусство являло пример синтеза европейской, русской и грузинской школ изобразительного искусства и побуждало искать новые образы в истории прошлого.


Кроме примера учителей мощным источником вдохновения была сама культура Кавказа, с многообразием и разномасштабностью, уникальной и по сей день неразгаданной художественной традицией, особой любовью к символическим образам, мифопоэтической конструкции, притчевому характеру, иносказательности. Соединение несоединимого, фантазия, сон, быль как явь, абсолютная реальность – вот устойчивая образная структура, которая остается и своеобразной константой для Церетели. Таинственные коды, звучащие то как абсолютная реальность, то как сказание в поэме «Витязь в тигровой шкуре», могут служить и основным источником познания жизни, и темой для творчества.


Так, тему старого Тбилиси, ярко раскрытую такими выдающимися мастерами, как Пиросмани, Гудиашвили, Ахвледиани, Какабадзе, Церетели продолжает по-своему. Художник воспроизводит свои воспоминания, впечатления, которые повествуют о жизни города, его обитателях, особом быте, нравах, обычаях. Отдых в серных банях сменяет сцена чистки ковров, увлеченная толпа следит за петушиным боем, а дети заняты игрой. Печальный шарманщик, скрипач, кинто, банщик – пестрая толпа, составляющая череду персонажей Тбилиси уходящего. Полную фольклорного задора бытописательскую сцену сменяет следующая страница альбома, где совсем другая история, которая скрыта за смысловой и визуальной многослойностью изображения.


В графике Церетели важно отметить общую устремленность к образам первоприроды, проточеловека, к красоте, лишенной пафоса, блеска, лоска, к началу, которое должно символизировать истину. История мира также значима для универсума, как и история маленького человека, его чаяния. Часто именно на контрасте, при ощущении определенного диссонанса неожиданно раскрывается главная тема, сама суть чего-то очень глобального, того самого «начала всех начал», ради которого, возможно, и был создан человек. В этом смысле можно вспомнить знаменитый фильм «Не горюй!» Георгия Данелия, в котором герои переживают смех сквозь слезы, а радость жизни в одну секунду превращается в трагедию. Все это происходит на фоне традиций, уходящих в прошлое и сегодня уже не всегда понятных, но вросших в землю предков, словно корни старого дерева. Во многом персонажи полной драматических развязок истории сродни комедиям Чарли Чаплина, где в удивительном сплаве смеха и слез мы чувствуем стремление выразить все краски жизни, которая, как полосатая зебра, бесчисленное число раз меняет хорошее на плохое, доброе на злое и, к счастью, опять на доброе.


Возможно, именно этим так близок Чарли Чаплин Зурабу Церетели – великий комик частый и, пожалуй, один из самых любимых героев его произведений в скульптуре, эмали, живописи. Естественно присутствие образа «маленького человека», созданного гениальным артистом, и в многочисленных рисунках мастера. И это – еще одна выразительная четкая линия творчества Церетели, одна из важных тем его творчества, которую можно назвать «Чарли Чаплин», а можно – «Человек». Художнику бесконечно близок величайший гуманизм, который Чаплин выплескивал в своих картинах на экран. Образ доброго, искреннего, незащищенного человека, в котором есть что-то от юродивого; вечный ребенок, некий первозданный человек, при этом полный достоинства и самоуважения.


«Весь мой секрет – держать глаза открытыми, ум настороженным, чтобы не упустить ничего из того, что может пригодиться в моей работе. Я изучил человеческую природу, ибо без этого мое искусство немыслимо...» В чем-то эта фраза Чаплина близка и творческим устремлениям Церетели: мастеру необходима натура, однако может показаться, что он, наоборот, идет от противного, уходит в сочиненное пространство, которое в натуре и не нуждается. Принято проводить линию Шагал–Церетели. «Искусство, – говорил Шагал, – не может быть реальным без толики ирреального. Я всегда ощущал, что красота – наоборотна. Я не знаю, как это вам объяснить… Вспомните, как выглядит наша планета. Мы парим в пространстве и не падаем. Что же это, не сон? Я не знаю. Когда я был еще мальчиком, мне всегда казалось, что кто-то за нами гонится. Вот почему персонажи мои взмыли в небо задолго до космонавтов…»


Вслед за Шагалом, которого Церетели во многом считает своим учителем, художник творит свою реальность. Сюжеты рисунков есть, и их нет. Композиция, как правило, сложная, многоплановая, в ней повествование почти полностью преодолено и превратилось в событие пластическое. Когда видишь, как их автор начинает уверенной рукой быстро набрасывать линии, штрихи, точки на плоскости белого листа, в первый момент возникает недоумение. Действительно, как в фигуре человека первым может появиться ботинок, к тому же занявший стразу центральное место на поверхности листа? Потом появляется часть ноги до колена, а в другой части листа – без какой-либо связи – голова и рука. Но все становится на свои места, когда через пять минут может оказаться, что задуманы не одна фигура, а целых две, а может, и десять. Как они поместятся, если негде их расположить?! Однако художник и не думает рисовать фигуры, мы видим лишь головы, головы, целую толпу. Мастер часто заполняет все пространство листа, не оставляя ни одного белого пятна. Для композиции всегда характерна некая изощренная сложность, которая одновременно ощущается очень органичной. В его рисунках обычно много точек зрения, они насыщены движением, объединены «в единовременности разновременных моментов», в них возникает ощущение внутренней наполненности пустого пространства. Владимир Фаворский, например, отмечал, что «стремление к композиционности в искусстве есть стремление цельно воспринять, видеть и изображать разнопространственное и разновременное» . Пространство Церетели – это своеобразный накопитель эмоций, здесь пустоты заполнены штрихами, линиями, точками. Удивительно, но по завершении рисунка у зрителя возникает убежденность, что каждый предмет и фигура находятся на своем месте и невозможно представить иных комбинаций. Существует достаточно оснований, чтобы в композиционном строе и глубоком трагизме целой серии черно-белых работ увидеть другую линию, которая ведет к не менее гениальному, чем Шагал, художнику, имя которому – Павел Филонов. Здесь при сопоставительном анализе открывается, кажется, даже больше сходства, именно композиционного, стремление организовать пластическое многоголосье, в котором голоса рискуют потеряться, перекрыть друг друга, однако в руках художника обретают равновесие и подчинены некоему внутреннему ритму графического листа.


Но поиск сходства на примере Шагала и Филонова не приводит к выводу о стилевых пластических заимствованиях, а скорее подтверждает стремление художника понять иную форму восприятия и познания мира.


В рисунках Церетели есть много от сюрреализма – специфика визуального языка угадывается в движении линии, характере композиционного строя. В отношении довольно большого количества рисунков это можно констатировать с полной уверенностью. Приходит на память знаменитый графический автоматизм Андре Массона, когда, по его признанию, рука странствует по поверхности бумажного листа, и линии, точки, пятна, которые выходят из-под пера, то обретают единство, собираются в образ, то рассредоточиваются, остаются самоценной единицей творческого пространства. Для художников-сюрреалистов были важны метаморфозы, сам процесс превращения, видоизменения, подобно античной мифологии, где нимфа на глазах стремительно превращается в дерево. «Я начинаю рисовать, и пока я рисую, картина сама начинает утверждать себя под моей кистью. Пока я работаю, некая форма становится знаком женщины или птицы. Первая стадия – свободная, бессознательная. Вторая стадия – внимательно выверенная» , – рассказывал Хуан Миро.


Стоит отметить, однако, что ни философия сюрреализма, даже столь энергетически позитивного, как у Миро, ни уникальная возможность личного общения с легендарным Сальвадором Дали не смогли обозначить границы творческого поиска Зураба Церетели. Первые тридцать лет искусства ХХ века – самый любимый период художника и неиссякаемый источник его вдохновения. При этом следует сразу исключить разговор о заимствованиях, хотя оттенки всегда заметим, с удовольствием разглядим их, с уверенностью определим, что человек, их создавший, изучил, освоил и пережил много разных направлений.


Тем не менее, для любого развития необходим свой характер, чтобы собрать все впечатления, мысли в кулак и начать нечто другое, свое. У Церетели это определенно получилось. Сам он часто говорит, что надо быть артистом в смысле свободы и импровизационности творческих поисков. Действительно, в английском языке слово «artist» переводится в значении «художник». При этом и в русском, и в английском есть градация по специализации – «живописец», «скульптор», «архитектор». Но в звании «художник» можно утвердить лишь того, кто преодолел границы специальности и, освоив технику, пошел дальше.


Границы – интересная тема для искусства Церетели, особенно это касается его живописи и, конечно же, графики. Четки границы рисунка, что может быть определенней? Но если посмотреть на многие рисунки, а их наберутся тысячи, мы увидим, как изображения не вмещаются в рисунок, как рука уходит за черту листа или голова упирается прямо в край бумаги, словно в низкий потолок, и таких примеров много. Большинство фигур – словно сказочные великаны, которые переросли домик, в котором жили до сих пор. Или возникает ощущение, что пространство большое, а рисунок, его границы – это маленькое окно в бескрайний мир. Горизонт высокий, а фигуры первого плана всегда масштабные, почти заслоняющие его. Они похожи на былинных героев – богатырей, хотя это всего лишь бродячий музыкант, торговец рыбой или дровами, кинто или просто одинокий странник, бредущий, куда глаза глядят.


Гротеск – одно из характерных свойств искусства Церетели. Не найти портретов, где художник, как он сам говорит, не «утрировал» бы реальную натуру. В то же время узнаваемость большинства портретов практически стопроцентная. «Всякий хороший портрет, – говорил Энгр, – должен иметь в себе нечто от карикатуры». Однако можно ли назвать такую картину портретом? Художник пишет или рисует образ вроде бы реального человека, но видимое сходство для него не самоцель. Истинное удовлетворение мастеру приносит другое ощущение, которое он формулирует как «поймать характер». Чаще в итоге мы видим не конкретную модель, а вольную фантазию, которой, наконец, нашли пристанище.


Глядя на рисунки Церетели – метафоричные, неизменно говорящие на языке притчи, создается впечатление, что все они составляют части масштабной картины мира. Сюжеты графических листов художника вроде бы предельно просты, повествуют о жизни в самом обыденном ее проявлении, но рассказаны с какой-то былинной степенной значимостью. Неизменно большие грустные глаза людей, собак, лошадей, птиц напоминают нарисованное пространство жизни с глубокими аккордами переживаний. Для работ художника трудно определить стиль, какое-то одно конкретное направление. Каждому будет неизменно видеться нечто свое. В своей структурно-композиционной направленности рисунки Церетели похожи на сны – порой черно-белые, порой цветные. Трудно сказать, какой технике мастер отдает большее предпочтение – акварели, гуаши или простым черным чернилам. Кажется, это зависит от настроения и от наличия под рукой того или иного материала, способного визуализировать возникшие в голове образы.


Говоря о стиле Церетели, о том, что повлияло на сложение этого яркого, очень индивидуального почерка, неправильно было бы не упомянуть еще об одной линии жизни. А именно о визите знаменитого мексиканского художника Давида Альфаро Сикейроса, который приезжал в 1960-е годы в СССР, посещал Грузию и горячо поздравлял с успехом грузинского художника Зураба Церетели. И здесь интересен не только факт знакомства с легендарным мэтром, его восхищенные отзывы о работах молодого коллеги, но необходимо говорить и об открытии Церетели для себя искусства Южной Америки. Впоследствии в качестве главного художника Министерства иностранных дел у него появляется возможность побывать и поработать в Бразилии. Там происходит знакомство с латиноамериканской культурой во всем ее многообразии. Помимо впечатлений и встреч, порой очень ярких, как, например, со знаменитым архитектором Оскаром Нимейером, художник испытывает и множество визуальных переживаний. Даже во время поездок в Париж или Нью-Йорк, открывая искусство Запада, Церетели имел возможность знакомиться с шедеврами знаменитых мастеров Латинской Америки, чьи работы «гремели» на весь мир. Все это, конечно, не могло пройти мимо и, как мощный источник, питало его устремленность к постижению нового, давало энергию для непрерывного поиска, эксперимента.


Напрямую говорить о латиноамериканском влиянии трудно, однако и произведения Сикейроса и Диего Риверы, и литературное творчество Габриэля Маркеса незримо присутствуют и в живописи, и особенно в графике Церетели. Сцены романа «Сто лет одиночества» Маркеса будто проиллюстрированы целой серией рисунков. И речь здесь идет об умении изобразить «неизобразимое», передать «непередаваемое»; о совпадении творческого поиска, стремлении нарисовать словами или линиями бескрайние просторы времени и человеческого сознания. Для искусства Церетели, в особенности для его нескончаемых графических серий, характерна изобразительная и энергетическая среда, свойственная так называемому «магическому реализму». Длительность времени, его искаженность или кажущееся отсутствие, движение «назад в будущее», значимость самых незначительных деталей, возвращение почти сакральной ценности повседневным объектам. События представляются с альтернативных точек зрения, часты переходы между точками зрения разных персонажей, присутствует внутренний монолог относительно общих взаимоотношений и воспоминаний. Прошлое контрастирует с настоящим, астральное – с физическим, персонажи – друг с другом. Визуальное многоточие произведения позволяет зрителю определить самому, что же было более правдивым и соответствующим строению мира – фантастическое или повседневное.


В рисунках Зураба Церетели часто возникает неожиданное соединение, а порой и взаимопревращение разных предметов, человеческих фигур, животных, рыб, птиц и архитектурных конструкций, что формирует яркий пластический образ листа в целом. Это графическое произведение, которое в дальнейшем может быть воплощено в бронзовом рельефе, эмали, круглой скульптуре, живописном полотне, архитектурно-пространственной композиции. Мы видим, ощущаем, что каждый лист имеет множество измерений и пространственных прорывов, которые и преодолевают границы листа, и в то же время остаются в гармонии с этими границами. Мнимый хаос, наслоение разных планов, гипертрофированность трактовки формы, тем не менее, дает общее впечатление гармонии жизни, с ее резкими «углами», «заусенцами», «ухабами», всей той фактурой, которая ее составляет.


Многовековая народная культура, национальные вариации традиций скоморошничества, смеховой культуры, возвращение к изначальному, не фальшивому, подлинному через гротеск, смех, цель которого, по Маркесу, «вывернуть действительность наизнанку, чтобы разглядеть, какова она с обратной стороны» , – все это можно найти практически в каждом рисунке Зураба Церетели. Романтическая фантазия сливается с обыденностью и порой торжествует над ней, исповедуя непоколебимую веру в добро, – таковы сверхзадачи магического реализма, и они органично совпадают с художественной концепцией искусства Церетели.


Существует еще одна интересная линия жизни и творчества Зураба Церетели. Это дружба художника с писателем Чингизом Айтматовым. Духовная близость этих, казалось бы, совершенно разных людей основывалась не только на личных человеческих симпатиях. Достаточно было видеть, с каким вниманием писатель принимался изучать новые работы художника, сколько выразительных характеристик он дал произведениям Церетели не только в беседах, но и публично, будь то открытие выставки или монумента. Литературные произведения Айтматова часто сопоставляли с творчеством Маркеса. Есть это совпадение «группы крови» и с изобразительным искусством Церетели. Трансформируя традицию, опираясь на национальные корни, и писатель, и художник стремятся к синтезу реальности и мифа, его тесному сплетению в художественные «ткани». Мир фантазий – это мир эмоций со множеством оттенков, целостный, живой и многогранный образ. Эмоциональный подтекст изображения может быть истолкован и как конкретная вещь, и как символ, и как сверхчувственное, метафизическое явление. Игра со временем и невероятной реальностью, пронизанной идеями добра и любви к людям, – таков метод раскрытия бытия мира в «магическом реализме» и наиболее очевидная точка схождения исканий Айтматова и Церетели.


Интересно, что, практически не делая специальных иллюстраций, Церетели создал ряд интересных рисунков именно на тему литературных произведений. Это некие пластические фантазии, собирательные образы, которые в целом дают символическое обобщенное впечатление от той или иной книги. Одна из выразительных и наиболее часто показываемых на выставках работ – «Дон Кихот и Санчо Панса». Две маленькие фигурки движутся по горной дороге. Ввысь взмывают каменистые монолиты скал, которые грозят обрушиться на головы незадачливых искателей приключений. Однако в этой хрупкости бытия вдруг ощущается весь драматизм повествования о мечтателе, романтике, подвиги которого не нужны обществу и выглядят то ли как старомодное чудачество, то ли и вовсе как помешательство. Как часто в этой роли приходится выступать творцу, а история знаменитого «рыцаря печального образа» становится не только своеобразной автобиографией Сервантеса, но и прообразом многих ученых, писателей, мыслителей, пробивавшихся через стену непонимания. Образ рыцаря для Зураба Церетели – один из ключевых в творчестве. Его герой – сильная личность, одинокий, но непокоренный, смело идущий к своей цели человек. Многие образы его творчества раскрывают именно эту тему, будь то принц или нищий.


Церетели увлеченно осмысливает пластическую природу и метафизическую сущность изображаемых предметов. Он выстраивает сложную систему намеков и ассоциаций, использует прямое и иносказательное значение вещей, чтобы в целом «повествовать» о человеческом бытии, о разных судьбах, о красоте жизни. Множество персонажей и предметов в рисунках действуют словно по принципу калейдоскопа – при каждом движении руки на листе появляются замысловатые композиционные вариации.


Некоторые образы его рисунков тяготеют к визуальным кодам, то представая в форме знака, то более многословного символа. Среди наиболее часто встречающихся образов – карты, свечи, как символ надежды, человеческой жизни и, как это ни печально, смерти тоже; рыбы – «птицы земли», символы Христа; многие знаки, которые составляют визуальную культуру многих тысячелетий. В рисунках, равно как и в живописных работах, именно рыбы чаще, чем все остальные существа и предметы, заполняют, будто случайно, пустоты на листе: то появляется корзина с рыбой, то веревка, на которой вялится рыба, то рыба на столе, а то и под столом в лапах озорного кота. В результате создается ощущение некой цепи событий.



Перед внимательным взглядом проходит череда образов, которая дает возможность каждому из рисунков вырваться за рамки обычной жанровой зарисовки. Каков бы ни был сюжет, в большинстве рисунков обязательно обнаружатся маковки церквей и часовенок, одинокий крестик в горах или среди беспорядочного нагромождения домиков шумного города. В городе или по дороге обязательно встретится торговец рыбой, а ближе к морю – рыбак. Помещенные в рисунок с умыслом или бессознательно, такие «знаки» приводят все разнообразие сюжетов, персонажей, характеров, видов и ракурсов в единое целое, отсылают к некому всеобъемлющему библейскому масштабу. Если говорить о темах в искусстве художника, это «Мужчина и Женщина», «Человек и Природа», «Бог и Человек», «Человек и его характер». Эти глобальные темы, объединяющие и библейскую историю, и народную мудрость сказок, насыщают все творчество Церетели и продолжают ту удивительную линию, которая в итоге объединяет искусство практически всех известных миру эпох. История любви – история человечества. Адам и Ева – ее главные действующие лица, и уникальны наши прародители тем, что их черты живут в каждом из нас, в каждой женщине и каждом мужчине. Волей неволей каждый художник по-своему участвует в художественном осмыслении этой темы, создавая свою формулу любви, по-своему прочитывая историю Адама и Евы, Мужчины и Женщины с большой буквы. Свою главу в этом бесконечном романе открыл и Церетели. Адам и Ева нашли в его творчестве свое воплощение и в малой пластике, и в монументальных масштабах.


Для многих сегодня история Адама и Евы видится красивой сказкой. Мифом, не имеющим продолжения, но, подобно остальным библейским сказаниям, в этой истории есть некий шифр, код, адресованный будущему, то есть нам. Вероломность и предательство, жажда познания, великий интерес ко всему новому и быстрое разочарование – только часть испытаний, от которых предостерегает нас прошлое. И именно благодаря искусству сохраняется живая память об Адаме и Еве как о прародителях всего человечества и каждой души в отдельности. В Адаме и Еве мы снова и снова узнаем персонажей вечной человеческой комедии и понимаем, что история превращается в символ не для того, чтобы умереть, застыть во времени, а для вечной жизни, которую вопреки всему обрела эта пара.


«Возможно, в этом мире ты всего лишь человек, но для кого-то ты – весь мир». В этих знаменитых строках Маркеса особенно точно раскрывается и принцип творчества Церетели, его отношения к своим героям, к образам, которые населяют его творчество. Есть незримая линия сердца, которая соединяет миры и континенты, раскрывая ощущение восприятия мира как большой творческой мастерской, где любая тема, любой герой не может быть неинтересен уже потому, что живет в этом мире.


Существует устойчивая гипотеза, что в творческой жизни каждого большого художника имеется особый мотив, который тот стремится раскрыть в каждом своем произведении. Чтобы выразить себя, Церетели прошел по разным дорогам, его линии жизни крепко сплелись в единый узел, название которому творчество. Какая же тема может называться главной, и может ли она объять все пространство его жизни и искусства? Кто-то скажет – тема Любви, Веры, Добра и будет прав. Однако, глядя на произведения мастера, убеждаешься, что главная его тема – это сама жизнь в ее сиюминутных зарисовках и монументальных полотнах вечности, в ее камерности и уничтожающе грандиозном масштабе. И каждый день, открывая очередной альбом, наполняя ручку чернилами, художник начинает снова открывать