Новый реализм Зураба Церетели. Скульптурная серия "Мои современники"


<div align="right">«…Сколь отрадно, что художник Вашего масштаба и самого широкого поля дарова-ния <…> проявляет особо серьезное отношение к конкретным людям. Запечатлевая их, из-вестных, профессионально выдающихся, и собирая вместе, Вы формируете <…> своеоб-разный наглядный и весьма выразительный живописный срез времени в лицах, который, конечно, представляет интерес для наших с Вами современников и, надеюсь, будет пред-ставлять таковой для потомков…»
  <br />
Из открытого письма Юрия Любимова Зурабу Церетели </div>

<br />

<br />
Зураб Церетели – живописец и скульптор, график и совершенный универсалист в той многоликой области художественного поиска, что включает в себя в нераздельности представления о декоративном и прикладном искусстве, искусстве перегородчатой эмали (где Церетели новаторски экспериментирует), наконец, о некоей гармонизующей сопре-дельности архитектуры и порою далеких друг от друга пластов и обличий «изобразитель-ного театра» данного художника.
<br />

<br />
«Изобразительный театр» Зураба Церетели являет собой естественное сцениче-ское пространство, пронизанное энергией самовозрождающейся природной художествен-ной сущности в ее безгранично условной и – одновременно – психологически проникаю-щей ипостаси, «вычитывающей» поэзию из реальных сфер.
<br />

<br />
Героиня фильма Бергмана «Осенняя соната» замечает: «Чувство реальности - это дар! Большинство людей лишено его…» Зурабу Церетели даровано обостренное чувство реальности. Весьма непохоже проявляющееся в скульптуре, живописи, графике, у Церете-ли – это неизменно органическое чувство. Это естественное диалогическое состояние внутреннего мира художника, в каждую минуту пребывающего в партнерстве с повсе-дневностью. «Новый реализм» Церетели, его художническое «чувство реальности» в том и угадывается, что он возводит «образ Действительности», извлекая его, высекая или живописуя, из того потока жизни, что изначально лежит вне искусства.
<br />

<br />
В единстве личности художника Зураба Церетели восприятие персонажа (речь о разнообразно решенных портретах в скульптуре) органически связано с глубинно и мощно интуитивным анализом этого персонажа и его непременной поэтизацией. При этом, поми-мо воли автора, возникает немало аспектов восприятия, которые могли бы настроить и на критическое осмысление личности портретируемого. Присущая работам Церетели и ему самому, как художнику, поэзия восприятия реальности и устремляет к символу избранный объект изображения, и может «вывести» его из сферы художественного любования в иную сферу – психологически убеждающего «распознания» человеческой сущности героя.
<br />

<br />
Процессы эти одновременны и отнюдь не связаны со стремлением к объективной оценке воплощаемого персонажа. Просто глаз художника выразительно точен и в то же время исполнен прихотливой свободы в непосредственном художественном движении в момент сочинения – импровизационность, ведомая интуицией. Однако итог – рожденное художественное произведение – не являет собой одно лишь «остановленное мгновенье», но являет характер и нечто еще более редкое – образ.
<br />

<br />
Выстраивается ряд сопряжений: наблюденная реальность – постижение реальности как осмысленной данности (то есть Действительности) – характер в узнаваемой пластике (при весьма свободной, однако убеждающей трансформации прирожденной «изначально-сти») – облик, «прорисованный» характером, и, наконец – образ, в котором автор забыт, но герой явлен таким, каким художник застал, узнал и постиг его в новой реальности куль-турного сознания.
<br />

<br />
«Новый реализм» – это надвременная способность к продолжению и общению с любой иной эпохой, минувшей или грядущей, только бы смог художник, и вместе с ним зритель, нести «весь мир в одном себе» в новой и все обновляющейся реальности.
<br />

<br />
Слова «мир в одном себе» принадлежат Дмитрию Шостаковичу, а сказаны они были в беседе с Чингизом Айтматовым – писателем, которого горячо любил и Шостакович, и Зураб Церетели. Созданные художником скульптурные портреты Айтматова и Шостаковича находятся в залах Галереи искусств на Пречистенке.
<br />

<br />
Скульптура Дмитрия Шостаковича, созданная Зурабом Церетели в 2006 году, к 100-летию композитора – это и достоверный облик, и убеждающий образ, и знак, символизи-рующий масштаб личности во времени. Зураб Константинович знал Дмитрия Дмитриевича и испытал на себе могучее влияние личности Шостаковича и его творчества. В отличие от множества моментальных «репортажных» фотографий, запечатлевших композитора в «публичной» повседневности и фактически навязавших нам «видео-образ» взнервленного, изломанного, болезненного творца, явленный Церетели скульптурный образ-облик воплощает драматически сосредоточенный и непобежденный характер Художника и человека.
<br />

<br />
Работа Церетели неожиданна в своем художественном решении. Шостакович пред-стает во весь свой символический рост. Высота скульптуры не воспринимается как меха-ническое «удвоение-утроение» некоей житейски достоверной величины, но как олицетво-рение масштаба личности художника и масштаба всего сотворенного им искусства – ис-кусство и личность здесь в их уникальной целостности. Фигура решена отнюдь не в камер-ном ключе, но осмыслена и воплощена мастером в характере той Действительности, кото-рую Шостакович выразил в своих сочинениях со страстью, нежностью и совершенством гения.
<br />

<br />
Шостакович Церетели узнаваем в своих самых сущностных качествах: мощь харак-тера, многосложность душевного устройства, организующая творческая воля. Натура стре-мительная, по-своему жесткая, сознающая свою миссию, свой путь. Портретное сходство очевидно, но это портрет-образ. Он заключает в себе художественное обобщение нашего переживания музыки Шостаковича, как близкого события из мировой истории. В скульп-турном портрете композитора у Шостаковича будто связанные за спиной руки, или привя-занные к столбу, как у «Святого Себастьяна» Антонелла да Мессина; никакой болезненно-сти в лице, одно лишь «чувство боли» в распрямленной сосредоточенности тела человека, физически переживающего состояние «движения истории». Это ее вихри распахнули пальто, очертаниями своими ассоциирующееся с фраком; «бабочка» – знак артистической молодости и пожизненной «прикрепленности» к миру искусства; очки – из реальной жизни героя, но здесь они будто обрамляют взгляд, устремленный в неоглядные просторы и Время.
<br />

<br />
«Он был распят на музыке» – сказал о композиторе Евгений Мравинский, великий русский дирижер, чьи исчерпывающие интерпретации симфоний Шостаковича «внесли» их в культурное сознание как живую классику. «Дмитрий Шостакович» Зураба Церетели рождает ту же ассоциацию. И еще: он заключает в себе два остро переживаемых состояния – «ухода» гения и его «нового присутствия» среди нас. Памятный образ живого Шостако-вича обрел у Церетели выразительный убеждающий облик. Он едва ли не полнее многих иных изображений композитора являет подлинного Шостаковича.
<br />

<br />
З.К. Церетели создал скульптуру Чингиза Айтматова – всемирно признанного писа-теля, Почетного члена Российской академии художеств – в 2004 году, еще при жизни писателя. Фигура Айтматова в бронзе, во весь рост, на редкость подлинно выражает сущность характера и природу души писателя, в котором возвышенное и глубокое соединились, чтобы выразить трагедию века как народную трагедию крестных испытаний. С каким нескрываемым волнением и почти детским любопытством впервые всматривался Чингиз Торекулович в «самого себя» – в своё скульптурное изображение, воссозданное его другом. Художник и герой шутили, сфотографировались на память у ног «бронзового Айтматова».
<br />

<br />
Церетели изобразил писателя и мыслителя эпически, погруженным в себя, чутко прислушивающимся к звукам нашего боевого времени и при всем том – слушающим ти-шину. Взгляд устремлен вдаль. Но это не взгляд поверх голов множества людей. Это взгляд одинокого сильного человека, способного думать и писать не о себе, но о тех, кого любит и знает, любит и скорбит, надеется, помнит, радуется... Убедительно решил Церете-ли «окружение» айтматовской фигуры: то ли это горы Киргизии, то ли книги, то ли горы из книг… 
<br />

<br />
Скульптура Айтматова вдохновлена не заказным импульсом возвеличить персонаж. Церетели пожелал и сумел выразить свое чувство восторга перед писателем, чье творчество его по-настоящему волнует. «Чувство восторга» здесь – отнюдь не приветственное возбуждение, но приятие, осознание вклада в искусство и одухотворение жизни.
<br />

<br />
У Церетели – несомненный дар воссоздать образ героя в облике, неотделимом от его ду-ховного устройства, его индивидуальной природы. Его Айтматов представляется мне поиском ответа на вечные вопросы: в чем тайна художества, что таит в себе человек-художник, что он способен разглядеть в людях, как далеко он видит сквозь реалии будней, сквозь время, ощущаемое в единстве настоящего и восчувствованного будущего.
<br />

<br />
Чингиз Айтматов у Церетели не только узнаваем, он правдив. Мастеру удалось до-биться не только портретного сходства, но и заглянуть в душу великого писателя Киргизии и России. Проза Айтматова утверждает и отстаивает высоту человеческого духа, нравственности, достоинства в эпоху дерзкого попрания вечных ценностей и всего абсолютного. Поэтому скульптурный портрет Айтматова работы Церетели – событие и художественного, и нравственного свойства.
<br />

<br />
Многие сочинения Зураба Церетели в части портретов обретают какую-то новую жизнь, когда меняются исторические условия восприятия данного создания. Так, скульпту-ра Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II, установленная во внутрен-нем дворике Государственного музея современного искусства РАХ на Гоголевском буль-варе, воспринимается иначе после кончины Патриарха. Изысканность, внутренняя тон-кость этой высокой личности исключительной судьбы, которые не угадывались, может быть, с очевидностью в богослужебной атмосфере храма, но характеризовавшие его при-родную натуру, воспринимаются теперь и как характер, и как Праведность. И Праведность эту «излучает» скульптура…
<br />

<br />
Среди портретов людей искусства достойно особенного внимания – как опыт пси-хологического постижения характера – скульптурное открытие харизматического музы-канта Владимира Спивакова – скрипача, дирижера, общественного деятеля. Какое снайперски точное и неожиданное решение – «бабочка» на голой груди! В этом – характер героя, его отношения с искусством, едва ли ни весь этот незаурядный победительный человек, угадавший желания зала, ответивший на капризы жизни, но также познавший ее разнообразие и несравненную прелесть – виртуоз во всем, Артист для всех, художник в самом себе…
<br />

<br />
В лучших работах Зураба Церетели – и в портретной живописи, и в скульптурных портретах – угадывание каких-то очень серьезных качеств человеческой личности, даже, может быть, иногда таящих в себе возможность критического рассмотрения той или иной фигуры. Точность наблюдения у Церетели прорастает выразительностью, оказывается весьма и весьма «проникающей» психологической характеристикой. Такое чувство, что личность «изымается» из реальности и возвращается в реальность уже в другом «облаче-нии», а то и в другом обличии. Порой зашифрованном, но проникновенном.
<br />

<br />
«Вычитывание» поэзии из реальной жизни – сложный, индивидуальный и чисто творческий процесс, добывание художественной истины.
<br />

<br />
Художественный критик Владимир Васильевич Стасов высказался однажды об этом в письме к композитору Мусоргскому: «Не тот большой художник, кто только фуги, руки и ноги знает и умеет, а у кого внутри растет и зреет правда, у кого внутри ревнивое и беспокойное, никогда не замолкающее чувство истины на все, на все».
<br />

<br />
Чувство истины включает в себя свободу и непосредственность, чистоту чувства. Они, в свою очередь, открывают художнику путь и к откровенной лукавой иронии (в «Ав-топортрете», например), и к угадыванию подлинной сущности, художественной тайны персонажа (уже названные «Ч. Айтматов», «Д. Шостакович», но также «О. Мандельштам», «Алексий Второй», «Н. Гоголь» – памятник в Риме, «В. Шукшин», «М. Цветаева», «А. Ах-матова», «В. Мейерхольд», «М. Ростропович», Б. Ахмадулина», «Ж. Алферов»), и к впе-чатляющей характеристичности при всей портретной достоверности и пластической убе-дительности («Е. Светланов», «Л. Паваротти», «В. Спиваков», Ю. Башмет», «Н. Михал-ков», «О. Табаков», «А. Вознесенский», «В. Аксенов», «А. Дементьев», «Ю. Любимов», «Г. Волчек»…)
<br />

<br />
Церетели исключительно свободен в общении со своими героями, современниками или историческими персонажами (прежде всего из недавней истории). Эта свобода обще-ния исходит не из ощущения «власти» над изображаемым миром, но из чувства любви к своим избранникам, сознания их индивидуальной культурной ценности и природной лич-ностной уникальности. 
<br />

<br />
Авторская любовь к персонажу роднит и живописные, и графические, и скульптур-ные создания Церетели. Но «присутствие» личности самого художника в живописи и гра-фике проявляется отлично от скульптурных работ: в последних личность художника вы-сказывается объективнее, идет за героем, будто и вовсе забывая себя самоценную, стремясь «судить» (то есть характеризовать) героя по законам, им самим над собой поставленным, но еще прежде надеясь распознать эти законы, прочувствовать их. Здесь сам материал обя-зывает и располагает к глубинному ходу мысли и неспешной внутренней экспрессии. Между тем в живописных полотнах и графических листах сложившийся и узнаваемый стилевой спектр мастера становится тем виртуозным инструментом, благодаря которому мы «слышим», то есть «видим» воссоздаваемый характер и венчающий его образ.
<br />

<br />
В живописи и графике Зураба Церетели акцентируется условность, а в скульптуре акцентируется реализм. При этом органическая природа художественного высказывания и там, и здесь однородна: это возносящее «чувство реальности».
<br />

<br />
В скульптурных портретах Церетели деятелей культуры (искусства, науки, государ-ства) мы, конечно же, ощущаем «руку» именно этого художника, он и здесь узнаваем. Но «градус условности» иной, нежели в живописи и графике. Условность растворена здесь в реалистической пластике и насыщает ее «изнутри» образностью, что раскрывает подчас самые «тайны» характера, сознаваемые не вполне и самим персонажем, и знакомыми с ним людьми, и публикой, для которого представленные скульптором герои – прежде всего, современные знаменитости или символы истории, недавней или уже весьма далекой.
<br />

<br />
Скульптуры Церетели убеждают в момент восприятия, и в этом смысле они - арти-стически состоявшееся театральное явление, своего рода спектакль с открытым финалом, где художник являет собой и режиссера, и первого актера (призванного, по Гоголю, пере-играть все роли в пьесе и дать образец правдивой интерпретации), и драматурга, открыв-шего своих героев в самой Действительности. Реальный живой герой, что вдохновил ху-дожника на создание портрета, становится здесь одной из ассоциаций в момент восприятия скульптуры зрителем – главной, но не единственной. Скульптурное изображение и прототип в одних случаях дистанцируются друг от друга, в других максимально сближаются, в иных случаях могут полемизировать – если не друг с другом, то с устоявшимися интерпретациями творчества и облика-образа портретируемого персонажа.
<br />

<br />
Среди самых проницательных и тонких, на мой взгляд, работ Церетели - скульптур-ный портрет поэта Осипа Мандельштама. Здесь и портретное угадывание, и образ поэзии Мандельштама. В том смысле «образ поэзии», что этот воплощенный в бронзе живой чело-век мог создать стихи Мандельштама. Другой бы не мог, а этот мог. Изысканная нежность внутреннего мира, безусловность пребывания в поэтическом стихийном пространстве, глубина переживаний сложной одинокой личности, почти отделившейся от мира сего – таков у Церетели этот уникальный русский поэт, разделивший злую судьбу многих и многих сынов своего века. Перед нами художник из мира «чистого искусства» – достояние великой русской литературы и знак трагедии.
<br />

<br />
Строки стихов самого Мандельштама («Автопортрет») и Ахматовой, вписанные в бронзу автором портретов как бы от руки, лично, занимают значительное пространство в целостной композиции и включают камерно трактованную фигуру в высокий многознач-ный контекст «скульптурного полотна». Пластический комплекс «изображение и слово», характерный и для других скульптурных работ Церетели («Белла Ахмадулина», «Марина Цветаева», «Борис Пастернак»), проявляет здесь незаурядную эмоциональную содержа-тельность самого замысла художника, его тяготение к постижению самой субстанции «По-эт», загадочной и влекущей.
<br />

<br />
При взгляде на созданные Зурабом Церетели портреты в скульптуре не сомневаешь-ся в некоем личном контакте, едва ли ни «кровной связи» художника с персонажем и пер-сонажа с художником.
<br />

<br />
«Новый реализм» Зураба Церетели воспринят. В практике личностного постижения им современной духовной реальности искусство и жизнь сомасштабны, независимы и со-пряжены авторской волей, в коей устойчивость вполне согласуется с непрерывным совер-шенствованием.
<br />

<br />
Произведения мастера то «выдвигаются» из жизни, то будто вновь и по-новому в нее внедряются. И происходит все это в довольно прихотливой последовательности, и за-висит не столько от нашего состояния, сколько от самого произведения и высвобожденной художником живой энергии воплощенной личности. Персонаж является нам в своей «до-кументальности» как историческая реальность, но и как образ, открывшийся в своей сути, неведомой ранее ни нам, ни персонажу, ни самому художнику.