Зураб Церетели. Скрытые смыслы

С одной стороны мы то и дело слышим дифирамбы художнику, который украсил Москву своими бронзовыми и каменными колоссами, с другой – высокомерные интеллигентские выпады, и даже настоящие памфлеты. Заметим, что иной памфлет стоит десятка дифирамбов. Заслужить подобно Зурабу Церетели памфлет Бориса Акунина – это своего рода отличие. Но историк искусства вроде меня не пишет памфлеты и не сочиняет дифирамбы. У историка другой вопрос на уме. Кто такой Церетели на самом деле? – спрашиваю я. Современники не привыкли ставить такой вопрос на полном серьезе. Им хочется сказать «он очень хороший» или «он ужасно плохой». Или хотя бы «при всех недостатках он приносит много пользы». А я совсем не о том спрашиваю. Я не желаю сочинять кому-нибудь похвалы или свергать кого-то с пьедестала. Дело историка – понять смыслы вещей. Это вопрос интерпретации, и в нем две стороны. Первая половина проблемы – что хотел сказать художник?
<br />

<br />
Церетели всегда высказывается о коренных проблемах цивилизации, то есть о чувствительных точках человека общественного и политического, то есть этического, религиозного. И национально отчетливого. Русского человека, грузина, француза, американца и так далее. Национальные культуры и мировая культура держатся на определенных символических текстах, на больших нарративах, как говорит современная философия. Как только возникает напряжение в этих символах наций, эпох и культур, так Церетели тут как тут. Он громко высказывается о христианской этике (это прежде всего), о героях имперских подвигов, о спасителях человечества, о мифах, которые помогают выжить перед природными или антропогенными катастрофами.
<br />

<br />
Случается немыслимый, невообразимый теракт в Беслане – и тут же Церетели со своим проектом утешения и мифологизации. Происходит теракт в Нью-Йорке – и неизбежно появляется наш напоминатель о мифах и символах спасения, искупления, возрождения. Он готов напоминать французам о Бальзаке, латиноамериканцам – о Колумбе и любому другому народу о его почитаемых культурных героях. Почему бы не напомнить жителям Пскова о княгине Ольге? Это не будет лишним в той ситуации социокультурной дебилизации, о которой сегодня говорят культурологи. Москвичам тоже не вредно напомнить о том, кто такой де Голль – и выросла статуя славного французского генерала, на которую я всегда с интересом оглядываюсь, когда еду по проспекту Мира.
<br />

<br />
Церетели принципиально стремится быть рупором социальности, государственности, нравственности, цивилизованности. Помнить о героях и символических событиях, о моментах ужаса и триумфа – вот что он нам предлагает. Это его сознательная программа.
<br />

<br />
Как только где-нибудь общество и культура терпят урон или попадают под удар катастрофы, появляется мастер быстрого реагирования и, орудуя громадными массами бронзы и камня, стальными конструкциями и ландшафтами, пытается заделать брешь и отметить место прорыва символами человеческой этики, эстетики, аксиологии, социальной инженерии. Он работает орудием антропного порядка в борьбе с хаосом, бредом, насилием, абсурдом и энтропией. Вот, например, проект монумента «Жены декабристов». Откуда берется замысел, во имя чего? Мастер бесхитростно рассказывал нам, как и почему он стал делать эту вещь. Он сказал правильные слова о семье и обществе, о верности и благородстве. Это сигналы терапевта. Мы живем в сильно патологическом социуме. Сообщество людей раскалывается, протест и вольная мысль устали и сникли, отношения людей приобрели странную ненадежность. Церетели ищет компенсацию. И перед его глазами замаячили эти символы, женщины своего времени, любившие диссидентов своего времени и шедшие твердо и навеки рука об руку со своими мятежными мужьями. Дело не в том, что художник прочитал какую-то страницу в книжке. Или кто-нибудь прочитал и ему рассказал. В этом художественном и социальном событии ясно прослушивается вопрос: а как с этим у нас дело обстоит? Жены декабристов – это сцена из прошлого, которая предъявлена сегодняшнему обществу как поучение, терапевтический акт, педагогический жест. Нам преподносят образец человеческого поведения перед лицом большой социальной драмы, нашей драмы, нашего сегодняшнего болота.
<br />

<br />
Во всякое время находятся мастера, которые ставят на лице планеты Земля отметки и следы, которые символизируют победу человеческих ценностей над хаосом и распадом, над бессмыслицей и абсурдом. Материя бурлит без цели, время бежит в неизвестном направлении, а уроки истории забываются. Все это вписывается в понятие энтропии. Художник занимается противостоянием беспамятству и энтропии. Он вносит в реальность свои сигналы для того, чтобы заявить, что этика, государство, социум, вера, разум могут победить бесцельные коловращения атомов, молекул, генных цепочек, сил и энергий внечеловеческого мироздания. Он – посланник памяти, порядка и смысла, культурный герой, то есть герой сопротивления распаду. Свои Церетели были в Египте и Вавилоне, в Древнем Китае и средневековой Византии, в Италии эпохи Возрождения. Все создатели монументов во все времена стремились и стремятся отметиться перед ликом порядка и смысла и дать отпор бессмысленной стихии Вселенной, которая рождает и губит жизнь без счета и оправдания, то есть угрожает смыслополаганию культурного Хомо сапиенса.
<br />

<br />
Это одна сторона работы художника. Художник хочет сказать то, что должна выговаривать цивилизация. На сознательном уровне! Прославить великого правителя, указать на образцы поведения, напредполагаемо вечные ценности. Художник заявляет о своей лояльности окультуренному человечеству. Он говорит от лица истины, то есть власти. Эта самая истина-власть может быть облачена в мундиры, рясы или доспехи, она может сверкать классической наготой или представать в каком-нибудь еще виде. Художник хочет сказать, что он шагает вместе с хорошими, правильными людьми, которые воздвигают алтари и троны, а подчас и низвергают эти самые алтари и троны, дают отпор врагам народов, растят детей, хранят верность мужьям, ставят науки на службу человечеству, оплакивают жертв злодеяний и клянутся в своей солидарности с ними. Это все и составляет умышленные смыслы, общие идеи, символы и знаки цивилизации, как говорил Жорж Батай, гомогенной, то есть человекорожденной, цивилизации.
<br />

<br />
Но в искусстве есть и другая сторона. Только совсем наивный зритель или читатель думает, будто произведение говорит именно то, что художник хотел сказать. Хотел-то он хотел и не мог не хотеть. Вопрос еще и в том, что и как у него сказалось в его картине, или статуе, или архитектурном сооружении. Вольные и необязательные смыслы удивительным образом поселяются в произведении искусства. И этим искусство более всего интересно. Там звучат неконтролируемые голоса, и для думающего и понимающего зрителя это особенно важно.
<br />

<br />
В произведении искусства есть какая-то «прибавочная стоимость», от которой у зрителя, читателя, слушателя кружится голова, и мурашки бегают по спине. Какая-то магия есть в искусстве, а хочется понять, какая именно. Там есть смыслы, которые как бы сами собой сказались. Неотразимость искусства не оттого такая сильная, что где-то когда-то создавались идеи, концепции, политические системы и великие мифологии. Если бы художники иллюстрировали идеи и концепции, если бы они говорили в своем искусстве то, что хотели сказать, то нам было бы сегодня не особенно интересно смотреть на греческий храм или на Версаль. Но ведь до сих пор волнуемся, удивляемся и теряем голову от разных удивительных вещей, созданных в разные времена в разных концах ойкумены.
<br />

<br />
Греция и Версаль далеко, а Пречистенка и Волхонка рядом, и Манежная площадь, и Московский зоопарк, и Тишинка, и Петровка, и прочие места, где выросли громады Церетели. Самым откровенным и прямым образом наш мастер показал две стороны своего искусства в своем «Адамовом яблоке». Он поставил эту композицию в особо ответственной точке своей Галереи Церетели, и это правильно. Как своего рода формула, эта вещь говорит нам о творческом мышлении художника.
<br />

<br />
Шарообразная форма этого сооружения – самая компактная и замкнутая форма, это идеал Платона и чуть ли не кантовская вещь в себе. Воплощение целостности и единства. Но мы видим, как металлическая «оболочка» этого яблока, то есть этой вселенской сферы, этой галактики, местами отслаивается, приподнимается, или отваливается, а внутри показываются какие-то пустоты и прорывы. Для чего нужно было так раздергивать и нарушать эту целостную и монументальную сферическую форму?
<br />

<br />
Она внутри представляет собой своего рода святилище, а именно святилище рода, храм продолжения рода. Мужчина и женщина – в центре этой сферической вселенной. На пьедестале стоят идеальные Адам и Ева, образцово стройные, в меру мускулистые, правильные люди, от которых и пошел род человеческий. Это алтарь почитания идеальных предков, которых мы боготворим и представляем себе прекрасными и совершенными. А вокруг разворачивается настоящая вакханалия эротических радостей. Если статуи Адама и Евы можно называть официальными образами прародителей, то вокруг бурлят неофициальные страсти. Там столько пылких прикосновений и сжатий, столько соблазнительных округлостей и внушительных пенисов, что можно было бы составить энциклопедию сексуальной жизни в самом ее откровенном и интимном выражении. И ничего особенно идеального и классического там не найти. Напротив, неудержимый хор страстей и экстазов, ужасов и наслаждений слышится в этой вселенской оргии.
<br />

<br />
Церетели прекрасно понимает, что в центре или на первом плане монумента должна быть некая идеальная конфигурация, что-нибудь возвышенно-поучительное, общественно значимое. То есть то, что нужно для упорядоченного устройства общества, власти, системы. А рядом жизнь все равно всегда играет и будет играть, материальное начало бесится и радуется, энергии Вселенной сотрясают наши символические устои. В больших монументах Церетели эти два аспекта постоянно наличествуют.
<br />

<br />
Таким манером построены пластика и композиция «Петра Великого» на стрелке Москвы-реки. Если говорить точнее, монумента русскому флоту. Там есть два слоя смыслов: официальный, общественно значимый и политический адекватный – это один слой, и вихревой, разбросанный, хаотический и энергетический – это другой. За всеми нашими перебранками по поводу этого и расхваленного, и разруганного сооружения мы совсем забыли о том, что в нем есть: о смысловой конфигурации. Патетический герой на палубе корабля, со свитком в руке читается как политическая декларация. Патриоты и государственники говорят свое слово устами Церетели. Вот символический момент в жизни империи, ее выход из долгого дремотного застоя, начало пути страны в новую историю. Это декларация о власти, то есть о том, как великий человек устанавливает свой порядок на этой земле, побеждает силы распада и строит великое здание. И плывет к далекому горизонту. Но этот символ государственного порядка буквально погружен в стихии хаоса. Трудно найти другую большую официальную композицию, где было бы так много раздрая и беспокойства. Ни одной спокойной точки, ни одного замкнутого плана. Там все высовывается, мечется, проваливается в дыры, развевается, вытягивается, качается, и десятки, сотни деталей и фрагментов врезаются в воздух, а воздух со свистом проходит сквозь проемы и отверстия.
<br />

<br />
В глазах рябит смотреть такое. И возникает тот самый двойной эффект, то соединение противоположных смысловых пластов, которое и составляет систему смыслов. На уровне общезначимых деклараций мастер внушает нам правильные мысли об истории и нации, дает урок патриотизма, исторической ответственности... Речь идет о том, как разумный, этически оправданный и политически ответственный герой строит здание государства и прокладывает курс страны сквозь буйство стихий. Это голос власти, истины, цивилизации. А другой голос – это лихое многоголосие вещей и пространств, игра живой материи, буйство жизни. Порядок вечно устраивается, материя вечно бурлит и играет. Усмирит ли герой враждебный напор вечно бурлящей Вселенной? Или хаос опрокинет его корабль? Это и есть вопрос о смысле и сути монумента.
<br />

<br />
Историк искусства знает, что время пройдет, и все встанет на свои места. Я не сомневаюсь в том, что наука об искусстве в свое время разберется с Зурабом Константиновичем. Она разберется с ним не так, как это делают чиновники, политиканы и люди свиты, и не так, как это делают нахальные журналисты. Наука об искусстве медленно поспешает, но свое дело знает. Придут специалисты в области понимания, то есть интерпретаторы, и поймут вещи мастера. Позолота сотрется, грязь смахнется, а понимание возникнет.